Leon Grinberg, Rebeca Grinberg. Psychoanalytic Perspectives on Migration // Psychoanalysis and Culture: A Kleinian Perspective / ed. David Bell. — Karnac Books, 1999. — P. 154–169.
Миграция — процесс, столь же древний, как само человечество; её изучали с самых разных точек зрения. Многочисленные исследования рассматривали её исторические, культурные, социологические, политические и экономические импликации. Тем не менее удивительно, насколько мало внимания этой теме уделяли психоаналитики, в особенности принимая во внимание, что многие из них сами являются иммигрантами.
Решение отдельного человека или группы об эмиграции формируется под влиянием внутренних и внешних факторов. Прошлое человека, его преобладающие психологические особенности и конкретный момент в его жизни определяют, примет ли он решение эмигрировать и, если примет, каким будет характер миграции. Ситуация личного (или коллективного) кризиса может привести к эмиграции, которая, в свою очередь, способна стать источником новых кризисов.
У эмигрирующего человека миграция вызывает разные формы тревоги: сепарационную тревогу; персекуторные тревоги, вызванные столкновением с новым и неизвестным; депрессивные тревоги по поводу лояльностей и ценностей, вызывающих горевание по оставленным объектам и утраченным частям собственного Я; и тревоги спутанности, возникающие вследствие неспособности различать старое и новое. Эти тревоги, наряду с защитными механизмами и симптомами, которые они могут вызывать, составляют «психопатологию миграции»; её течение будет зависеть от способности человека проработать тревоги, чувства оторванности от корней и чувства утраты.
Миграция в мифах
Мифы о миграции показывают как попытки человека двигаться дальше в поисках знания, где бы оно ни находилось, так и его склонность воздвигать препятствия на пути таких попыток и наказывать за них, вследствие чего опыт мигранта разворачивается по схеме «миграция — изгнание — высылка» и сопровождается болью, спутанностью и утратой коммуникации.
Итак, с точки зрения нашей культуры первой была миграция Адама и Евы. Движимые любопытством (символом которого был змей), они вступили в запретную область рая, где нашли древо познания и вкусили его плод; за это их изгнали, и они утратили рай со всеми его удовлетворениями, условиями безопасности и удовольствия.
Миграционные странствия играют ключевую роль и в мифе об Эдипе. Сначала смертный приговор, вынесенный Эдипу ради предотвращения исполнения пророчества оракула, был заменён переселением, отдалившим его от родных родителей и той группы, к которой он первоначально принадлежал. Вторая миграция произошла, когда он, полагая, что тем самым избегает предсказанного оракулом, бежал от приёмных родителей и направился в Фивы. Его изгнание после отцеубийства и инцеста становится третьей «миграцией».
В загадке Сфинкса можно видеть проявление человеческого любопытства к самому себе и собственному происхождению. Это любопытство выражается в решимости Эдипа продолжать поиски, невзирая на предостережения Тиресия. Слепота Эдипа совмещает в себе наказание за оба прегрешения: он теряет глаза — одновременно символы половых органов, претерпевающих кастрацию, и средства удовлетворения любопытства. Изгнание превращает добровольную миграцию в вынужденную.
В мифе о Вавилонской башне стремление к миграции выражается в желании достичь небес и тем самым обрести знание. Однако это желание карается смешением языков — утратой способности к коммуникации. Этот миф иллюстрирует, что может произойти с иммигрантом, который, прибыв в «новый мир», не похожий на привычный ему, сталкивается с серьёзными внутренними препятствиями на пути интеграции в принимающую культуру (изучения её языка, усвоения её обычаев и норм), опасаясь впасть в состояние спутанности.
Кто такие эмигранты?
В целом термин «миграция» употреблялся исключительно для обозначения географической мобильности людей, которые переселяются поодиночке, небольшими группами или большими массами и остаются в новой среде достаточно долго, чтобы обосноваться там и наладить повседневную жизнь. Однако с психологической точки зрения миграцией можно считать также переезд из небольшого города в крупный, смену городской жизни на сельскую, переселение с гор на равнину и, для некоторых особенно чувствительных и глубоко укоренённых людей, даже переезд из одного дома в другой. Важно также различать так называемых «иностранных рабочих» и настоящих иммигрантов. Наконец, есть люди, вынужденные жить за пределами своей страны: они составляют многочисленную группу изгнанников, беженцев, перемещённых лиц или депортированных, которые по политическим, идеологическим или религиозным причинам лишены возможности вернуться в страну своего происхождения. Добровольная и вынужденная миграция, безусловно, представляют собой совершенно различные явления.
Иногда побуждение эмигрировать возникает из-за сопротивления переменам и страха лишиться определённых ценностей и условий жизни. Многие из тех, кто эмигрирует по этой причине, обычно стремятся найти места, географически удалённые, но сходные по своим особенностям с тем местом, где они прежде жили. Такие случаи можно было бы назвать «оседлыми миграциями», поскольку иммигранты стараются избегать всего нового или иного, чтобы в неизменном виде воссоздать и сохранить знакомое и привычное. Они уезжают, чтобы избежать перемен.
В самом общем виде среди мигрантов можно выделить две большие группы. К первой относятся те, кто постоянно нуждается в связи со знакомыми людьми и привычными местами; ко второй — те, кому нравятся незнакомые места и новые отношения. Балинт (1959) обозначил эти две тенденции как «окнофилию» и «филобатизм». Окнофилы ищут опоры в безопасности и стабильности, испытывают чрезвычайно сильную привязанность к людям, местам и объектам и не способны жить в одиночестве. Филобаты, напротив, сторонятся связей и предпочитают более независимый образ жизни, направленный на поиск новых и возбуждающих переживаний, путешествий и приключений. Они без печали и боли покидают людей и материальные объекты и чаще других эмигрируют, стремясь к неизведанным горизонтам и целям, предполагающим риск. Однако ни одна из этих категорий сама по себе не свидетельствует о психическом здоровье. Вероятно, наиболее желательной была бы хорошая интеграция обеих тенденций, позволяющая адекватно реагировать на обстоятельства жизни.
По мнению некоторых авторов, склонность эмигрировать более характерна для людей шизоидного склада, которые, по-видимому, лишены корней. Другие авторы, напротив, полагают, что она чаще встречается у тех, кто обладает сильным Я и благодаря этому способен выдержать одиночество, переживаемое каждым эмигрантом. Как отмечала Кляйн (1963a), чувство одиночества рождается из переживания неполноты, восходящего к фантазии о том, что некоторые диссоциированные и спроецированные части собственного Я никогда не удастся вернуть. Винникотт (1958) описал способность «быть в одиночестве» как одну из важнейших характеристик эмоциональной зрелости. Если ребёнок, ощущая себя исключённым родительской парой в эдиповой ситуации, способен справиться с ревностью, фрустрацией и ненавистью, его способность быть в одиночестве возрастает. Она предполагает слияние агрессивных и эротических импульсов, способность выносить свои амбивалентные чувства и возможность идентификации с каждым из родителей. Тот, кому удалось интернализировать хорошие объекты, способен лучше переносить фрустрацию сепарации, присущую опыту миграции.
Отъезд
Что питает желание уехать? Порой оно возникает неожиданно даже для самого человека — словно мысль, возникшая из ниоткуда. Для других решение отправиться в путешествие отвечает желанию, которое человек лелеял долгое время. За ним может стоять поиск новых горизонтов, новых переживаний, иных форм культуры и философий жизни. Сильное желание познать нечто далёкое способно выражать идеализацию того, что переживается одновременно как странное и запретное.
Иногда желание уехать обусловлено потребностью бежать от преследования. Тогда речь идёт не о движении навстречу неизвестному, воспринимаемому как хорошее или лучшее, а о бегстве от знакомого, которое теперь переживается как плохое или вредоносное.
Человек, решивший эмигрировать, нуждается в поддержке, чтобы претворить своё решение в жизнь, и вынужден столкнуться с гневом и критикой покидаемых им объектов: родственников, друзей, соседей, коллег и т. д. Окружающие его люди начинают разделяться на группы в зависимости от их отношения к его планам уехать: одни поздравляют и ободряют его, даже завидуют ему, тогда как другие становятся подавленными и тревожными.
Один пациент рассказал о сильной реакции одного из своих ближайших друзей на его решение провести несколько лет за границей после получения исследовательского гранта. Его друг побледнел и воскликнул дрожащим от волнения и тревоги голосом: «Какая пустота!»
Этим восклицанием он свёл воедино чувства утраты и пустоты, вызванные неожиданной новостью. В отличие от этого, тот же пациент рассказал о явной зависти и враждебности, проявленных другими коллегами, когда они узнали о его планах.
В восприятии человека, готовящегося к отъезду, всё вокруг приобретает разные оттенки в зависимости от его планов: место, которое он намерен покинуть, может рисоваться в мрачных тонах, а его недостатки — преувеличиваться, чтобы оправдать отъезд; вместе с тем привлекательные стороны нового места, как правило, преувеличиваются. Но эти чувства могут быстро смениться на противоположные, поскольку в такой ситуации человек находится «на острие бритвы» (Grinberg, 1978).
Уезжать больно, и видеть, как уезжают другие, тоже порой невыносимо мучительно. Бывает, что эту боль заслоняют насущные дела, бюрократические заботы, непредвиденные обстоятельства либо волнение и ожидания, вызванные переездом; но временами она переживается особенно остро. Одна пациентка вспоминала своё прощание перед отъездом такими словами:
«Уезжать было ужасно. Это было очень тяжело… ужасно болезненный разрыв. Я оставляла всё позади и отправлялась на поиски будущего… а каким оно будет, мог знать только Бог — если Он существует… Я никак не могла избавиться от стоявших перед глазами лиц родных и друзей в аэропорту. Они смотрели на нас из-за стеклянной стены, уже не имея возможности ни услышать нас, ни прикоснуться к нам. Я видела их словно на фотографии или в фильме, но понимала, что ещё долго не смогу их обнять, поскольку знала, что и их судьбы, и моя собственная оставались неопределёнными. Чтобы не разрыдаться, мне пришлось собрать все силы, и всё же, оставляя позади всё — своё прошлое, всю свою жизнь, самых дорогих мне людей и свой дом, долгие годы бывший моей гордостью, а теперь превратившийся в пустыню, — я чувствовала, что моё сердце истекает кровью».
Когда психическая боль такого депрессивного типа становится невыносимой, она уступает место чувствам преследования. Тогда на глубинном уровне отъезд переживается так, словно человека изгоняют из дома и отвергают, хотя он уезжает по собственной инициативе. Очень сильные аффекты также могут блокироваться, изолироваться и вытесняться, что приводит к эмоциональному онемению.
Другой возможностью становится маниакальная реакция: печаль и боль отрицаются, а вместо них появляется чувство триумфа над оставшимися, которые теперь кажутся ограниченными, неспособными справиться с жизнью либо беззащитными перед опасностями и лишениями. Отрицание, изоляция и обращение аффекта как защитные механизмы обычно вступают в действие тогда, когда боль сепарации сопровождается сильным чувством вины по отношению к тем, кого человек оставил. Если ему удаётся постепенно проработать опыт миграции и интегрировать прежде отрицаемые и отщеплённые аспекты и чувства, он оказывается достаточно «выросшим», чтобы суметь «выстрадать» свою боль. Испытав «боли роста», он приобретает более глубокое понимание пережитого.
Итак, одно дело — знать, что эмигрируешь, и совсем другое — быть эмигрантом. Это предполагает полное и глубокое принятие реальности и ответственности, присущих этому состоянию.
Прибытие
Эмигранты на корабле или в самолёте, уносящем их в мир, который пока ещё нереален для них, не осознают, пока не переживут это на собственном опыте, что даже после того, как они достигнут terra firma, пройдёт ещё много времени, прежде чем они начнут ощущать её как по-настоящему твёрдую почву под ногами.
Неуверенность недавно прибывших иммигрантов обусловлена не только неопределённостью и тревогами, возникающими при столкновении с неизвестным, но и неизбежной регрессией, которая сопровождает эти тревоги. Именно эта регрессия порождает у них чувство беспомощности и мешает им эффективно пользоваться доступными ресурсами.
Кафка с красноречивой выразительностью и большой эмоциональной силой описывает эту ситуацию в своём романе Америка (1927). Когда главный герой юный Карл готовится сойти на берег в Нью-Йорке, неся на плече сундук, вид статуи Свободы вызывает у него бурю чувств. Однако его эйфория быстро сменяется смятением: несколько минут спустя он обнаруживает, что сундук исчез. Карл ненадолго оставил его рядом с незнакомцем, пока ходил за зонтом, забытым в суматохе высадки. Он не мог понять, как после того, как столь ревностно охранял сундук на протяжении всего путешествия, мог так легко допустить его кражу. Утрата сундука символически вбирает в себя всю череду потерь, пережитых Карлом в ходе миграции: утрату самого ценного имущества, своей идентичности и даже временную утрату некоторых функций Я.
Об аналогичном переживании рассказал молодой пациент. Он вспоминал, что, прибыв в новую страну, где собирался работать по специальности, оставил в такси диплом, удостоверявший его профессиональный статус, — самое ценное из того, чем он располагал.
Незнакомец, похищающий сундук Карла в рассказе Кафки, репрезентирует всё чужое и незнакомое, что дезориентирует вновь прибывшего. Ему необходимы уже знакомый человек или группа, которые помогут ему интегрироваться и выполнят функции «материнской заботы» и «контейнирования», позволяющие ему выжить и вновь обрести внутреннюю организацию. Поиск иммигрантом человека, которому можно довериться и который сможет принять на себя или нейтрализовать его тревоги и страхи, напоминает отчаянные поиски младенцем знакомого лица матери, когда тот остаётся один.
Чтобы вновь активировалась защитная функция хороших интрапсихических объектных репрезентаций, временно заторможенных тревогой сепарации от знакомых ситуаций и воздействием встречи с новыми, иммигранту необходимо найти во внешнем мире людей, которые могли бы репрезентировать эти хорошие внутренние объекты, выступая в роли «крёстных» или замещающих родителей. В некоторых случаях знакомые, родственники или соотечественники, уже обосновавшиеся в новой стране, принимают вновь прибывших и предоставляют им убежище. Отсутствие таких поддерживающих внешних объектов неизбежно осложняет и без того трудное положение иммигранта.
Неразрешённые глубокие конфликты, возникающие из чувств, испытываемых по отношению к первичным внутренним объектам, приведут к ещё более глубокой регрессии и более интенсивному задействованию примитивных механизмов и защит: более радикальной диссоциации, более выраженного отрицания неприятных ситуаций, компенсаторной идеализации отдельных парциальных аспектов, частого и массированного использования проективной идентификации и т. д.
Новые коммуникативные коды, которые вновь прибывшему необходимо усвоить и которые при первых контактах остаются для него почти неизвестными или малопонятными, усиливают неоднозначность и противоречивость получаемой им информации. В результате иммигрант может ощущать себя захлёстнутым потоком хаотических сообщений или поглощённым странным и враждебным миром. Всё это и образует «культурный шок» (Ticho, 1971; Garza-Guerrero, 1974).
При регрессии к более примитивным уровням коммуникации эмоции иммигранта обычно находят выражение в таких примордиальных элементах, как пища, обретающая особую значимость, поскольку она символизирует самую раннюю и наиболее структурирующую связь с матерью или её грудью (Segal, 1978). Вследствие этого иммигрант может испытывать отвращение к типичным блюдам новой страны и с тоской разыскивать привычную пищу своей родины. Он может также прибегать к еде, чтобы ослабить тревогу, воссоздавая для себя «идеализированную грудь» — щедрую и неисчерпаемую, — которой пытается заполнить пустоту, оставленную многочисленными утратами, пережитыми в миграции. Обычно эти трапезы проходят среди соотечественников и приобретают характер своеобразного ритуала воспоминания. Однако человек может есть и в одиночестве, причём еда становится компульсивной, отражая лихорадочное стремление вновь обрести утраченные объекты.
В первый период иммиграции психика человека преимущественно занята мыслями о людях и местах, которые он покинул, и его нередко охватывает тоска по тому, чтобы вновь увидеть их. По мере того как он всё больше вовлекается в новый образ жизни и отношения с окружающими, он начинает отдаляться от воспоминаний о родственниках и старых друзьях. Постепенно меняются и уехавшие, и оставшиеся; меняются привычки, образ жизни и язык (даже если речь идёт об одном и том же языке). Эти перемены усиливают психологическую дистанцию между мигрантом и теми, кто остался на родине. Не меняется нечеловеческое окружение, которое становится значимой частью чувства идентичности; это важно ввиду его влияния и последующих последствий. Именно нечеловеческое окружение — прежде всего природная среда человека, приобретшая для него глубокое эмоциональное значение, — обычно сохраняется в неизменном виде как объект тоски и символ того, что он считает своим. Многие эмигранты стараются взять с собой все свои вещи: старую мебель, побитую в дороге, одежду, которую они уже не носят, или давно вышедшие из употребления предметы. Небольшие вещи и украшения, почти лишённые практической пользы, выполняют эту символическую функцию, имеющую огромное значение для чувства идентичности. Поразительно было видеть, насколько изменилась эмигрировавшая пациентка после того, как прибыла её мебель. Она сказала: «С самого приезда мне снились совершенно безумные сны; казалось, они были не моими, я их не узнавала. Никогда прежде мне не снилось ничего подобного. Я была сама не своя… Но несколько дней назад мои сны вновь стали такими, какими были всегда. Думаю, это случилось в тот день, когда привезли мою мебель: я почувствовала, что меня окружают „мои“ вещи; снова оказаться среди них было невероятно волнительно. Каждый предмет возвращал память о какой-то ситуации, мгновении, прошлом. Теперь я снова больше похожа на себя».
Эволюция миграционного процесса
Вскоре после начального этапа миграции появляются персекуторные тревоги, тревоги спутанности и депрессивные тревоги (Klein, 1952). Они неизменно сопровождают каждый миграционный процесс, хотя их интенсивность, длительность и характер развития могут существенно различаться.
Параноидные тревоги могут перерасти в настоящую панику, когда иммигрант сталкивается с множеством непосильных задач, которые ему предстоит решить: одиночеством, незнанием языка, необходимостью найти работу и жильё и т. д. Некоторые, не в силах справиться с подобным испытанием или опасаясь неудачи, принимают решение поспешно вернуться, если это позволяют обстоятельства, при которых они эмигрировали.
Тревоги спутанности возникают из-за трудности различать чувства, направленные к двум примордиальным полюсам интереса и конфликта: к покинутой стране и оставленным там людям, с одной стороны, и к новому окружению — с другой. Порой в отношениях с двумя странами вновь переживается треугольная эдипова ситуация: обе страны символически репрезентируют двух родителей и пробуждают амбивалентность и конфликт лояльностей. Это может переживаться как положение человека, чьи родители разведены, и сопровождаться фантазиями о том, что он вступил в союз с одним из них против другого. Когда культуры, языки, места, ориентиры, воспоминания и переживания настоящего накладываются друг на друга, различия между ними могут стираться, а спутанность — усиливаться.
Депрессивные тревоги порождаются массивным переживанием утраты всего, что человек оставил позади, и страхом, что утраченное никогда не удастся вернуть. Это делает необходимой проработку горевания: горевания по объекту и по утраченным частям собственного Я, которое всегда протекает трудно и легко может приобрести патологические черты.

Горевание и проблемы идентичности
Вскоре после эмиграции одной пациентке приснился сон, в котором проявилась её депрессивная реакция на утрату объектов и частей собственного Я. Ей снится, что она направляется на встречу с тётей, принадлежавшей к числу идеализированных ею членов семьи и повлиявшей на её решение эмигрировать. По дороге она оставляет в каких-то магазинах сумочку и свитер, рассчитывая забрать их на обратном пути. Поначалу всё кажется лёгким и приятным, но затем всё усложняется. Она не может найти тётю; улица полна людей; потом тётя задерживается, разговаривая с другими, и не включает пациентку в разговор. Внезапно пациентка понимает, что место, где она оставила вещи, находится не по пути. Она торопится вернуться за ними, но магазины уже закрыты, а вещи исчезли. В конце концов, сама не понимая, каким образом, она всё же возвращает себе сумочку, но не свитер. Пациентка чувствует облегчение: в сумочке находятся её документы, удостоверяющие личность.
Идеализированная тётя, к которой направляется пациентка, репрезентирует идеализированную страну, в которую она только что прибыла. На протяжении своего миграционного пути пациентка постепенно оставляла принадлежащие ей вещи. Поскольку её психическая структура носит преимущественно маниакальный характер, сначала она не придаёт значения тому, что оставляет позади, и всё представляется лёгким. Однако вскоре наступает фрустрация, поскольку она не чувствует, что идеализированная «тётя-страна-(мать-заместитель)-аналитик» принимает её должным образом; она ощущает себя исключённой. Чувство депрессии возникает здесь из-за утраты своих вещей и страха, что вернуть их уже никогда не удастся. Ей удаётся сохранить пошатнувшееся и оказавшееся под угрозой чувство идентичности; это приносит облегчение и противодействует страху более серьёзного депрессивного коллапса.
Опираясь на различение параноидно-шизоидной и депрессивной позиций, предложенное Кляйн (Klein, 1940), можно сказать, что вина принимает различные формы — от нормальных до крайне патологических. «Персекуторная вина» характеризуется прежде всего обидой, отчаянием, страхом и самообвинением. Её крайними проявлениями являются меланхолия и патологическое горевание. Для депрессивной вины, напротив, характерны печаль, забота об объекте, ностальгия и чувство ответственности. Эти элементы лежат в основе репаративных желаний, присущих нормальному гореванию. Утрата любого объекта одновременно означает утрату частей собственного Я и вызывает соответствующий процесс горевания, особенно ясно наблюдаемый у иммигранта. Депрессивные чувства по отношению к собственному Я встречаются значительно чаще, чем обычно признаётся, и являются частью психопатологии повседневной жизни. В наиболее тяжёлых случаях они могут приводить к истинным психотическим состояниям. Миграция способствует проявлению латентной патологии и поэтому может стать отправной точкой серьёзных психических расстройств.
Процесс интеграции субъекта со средой будет зависеть от его способности переносить перемены и утраты, способности быть в одиночестве и способности ждать — иначе говоря, от его психической целостности. Иммигрант пытается адаптироваться к новым условиям, борясь со спутанностью, и это заставляет его вновь и вновь прибегать к диссоциациям. У одних это принимает форму маниакальной гиперадаптации: они быстро идентифицируются с привычками и практиками людей новой страны. Другие же упорно держатся за собственные обычаи и язык, стремясь общаться исключительно с соотечественниками, и образуют закрытые группы, функционирующие как настоящие гетто.
Для интеграции в принимающую его среду иммигранту необходимо хотя бы на время отказаться от части своей индивидуальности. Чем больше новая группа отличается от той, к которой он прежде принадлежал, тем глубже и шире будет то, от чего ему придётся отказаться. Подобные отказы или утраты неизбежно становятся источником внутренних конфликтов, поскольку вступают в противоречие со стремлением каждого человека утвердить собственное отличие от других — иначе говоря, сохранить свою идентичность. В основе эмоционального переживания идентичности лежит способность человека продолжать ощущать себя самим собой на протяжении череды изменений. Эта способность обеспечивает сохранение стабильности при различных обстоятельствах и на протяжении всех трансформаций и изменений жизни.
Но каков допустимый предел, за которым идентичности человека может быть нанесён непоправимый ущерб? Консолидация чувства идентичности зависит главным образом от интернализации объектных отношений, которые Я ассимилирует благодаря функционированию подлинных интроективных идентификаций, а не использованию маниакальных проективных идентификаций. Именно последние приводят к возникновению псевдоидентификаций и ложного Я. В другой работе (Grinberg and Grinberg, 1974) мы выдвинули идею о том, что устойчивое чувство идентичности является результатом непрерывного взаимодействия трёх измерений интеграции — пространственного, временного и социального.
Хотя миграция существенно влияет на все три измерения, нарушение одного из них может преобладать. После миграции возникают состояния дезорганизации разной степени выраженности, при которых активизируются весьма примитивные тревоги; они способны вызвать у вновь прибывшего панику, в частности страх быть уничтоженным новой культурой. Источником подобных переживаний нередко становится конфликт между стремлением быть таким же, как остальные, чтобы избежать чувства исключённости, и стремлением отличаться, чтобы продолжать ощущать своё «собственное Я». Результатом становятся спутанность, отчуждение и столкновение между разными аспектами идентичности. Эти нарушения затрагивают прежде всего пространственное измерение (чувство индивидуации).
При нарушении временно́го измерения (чувства тождественности) воспоминания могут смешиваться с ситуациями настоящего. В менее выраженных случаях это обнаруживается в ошибках, когда человек называет нынешние места и людей именами из прошлого. Привезённые с собой знакомые объекты, обладающие для иммигранта эмоциональной значимостью, позволяют ему осознавать непрерывность своей связи с собственным прошлым.
Именно социальное измерение наиболее очевидным образом затрагивается эмиграцией. Иммигрант лишается многих ролей, которые он прежде выполнял в своём сообществе и которые были частью его чувства идентичности. Один пациент выразил это так:
«В новой стране меня никто не будет знать; никто не будет знать мою семью; я буду никем».
Нарушение социального измерения порождает ощущение, что человек не принадлежит ни к одной человеческой группе, которая могла бы подтвердить его собственное существование.
Все три измерения функционируют одновременно и взаимодействуют. Отдельные части собственного Я не способны интегрироваться во времени, если одновременно не происходит их интеграция в пространстве. На основе пространственной и временной интеграции человек способен реалистично и дифференцированно устанавливать связи с объектами внешнего мира. Отказ от высоко ценимых символов, свойственных родной группе и образующих основу идентичности, — таких как культура и язык, — может переживаться как своего рода психическая кастрация.
Миграция и язык
Собственный, родной язык никогда не бывает столь либидинозно инвестирован, как тогда, когда человек живёт в стране с другим языком. С ним связаны все переживания младенчества, воспоминания и чувства, относящиеся к первым объектным отношениям, и они насыщают его особым смыслом. Анзьё (1976) пишет о «звуковой оболочке», с самого начала жизни окружающей ребёнка подобно обволакивающей коже, удерживающей содержимое воедино (как психическая «кожа», описанная Бик, 1968). Голос матери, узнаваемый грудным младенцем уже в первые недели жизни, подобен «молоку», льющемуся ему в ухо. Этим объясняется важное место, которое колыбельные занимают в фольклоре всех культур.
Первым голосом, который слышит плачущий младенец, становится голос матери. Плач и рыдания связаны со всеми переживаниями сепарации и становятся обращениями к объекту, который избавит его от нужды, лишений, фрустрации и боли. По мере того как младенец начинает интегрировать хороший и плохой аспекты образа матери, он также начинает упорядочивать звуки, и лепет превращается в слова.
Изучая новый язык, взрослый рационально осваивает лексику и грамматику; но акцент, интонацию и ритм — иначе говоря, «музыку» языка — можно усвоить лишь путём подражания и идентификации с его носителем. Новый язык может использоваться как защита, поскольку родной язык гораздо теснее связан с наиболее примитивными психическими функциями и чувствами. Один пациент австрийского происхождения часто говорил: «В немецком языке слово „писсуар“ пахнет мочой».
Некоторые люди с поразительной лёгкостью осваивают новый язык, но эта способность, помимо того что является особым даром, может служить средством бегства от родного языка, символизирующего более примитивные объекты, переживаемые как персекуторные.
После того как эта стадия преодолена, освоение нового языка доходит до некоторого предела, индивидуального для каждого человека и соответствующего компромиссу между давлением среды и внутренним сопротивлением. Иногда употребление идиоматических выражений вызывает чувство неловкости, поскольку переживается как проникновение в «тайный язык» местных жителей, неизменно сохраняющий для иностранца ореол загадочности. Однако бессознательный страх перед магическим воздействием языка побуждает иммигранта сопротивляться употреблению определённых выражений.
Как правило, иммигранту сложнее, чем младенцу, идентифицироваться с окружающей средой и позволить новому языку впитываться. Поэтому он может чувствовать себя отчуждённым в своём окружении. Некоторые люди, пользуясь новым языком, ощущают себя замаскированными, словно лишились собственного языка, который для них остаётся единственно подлинным. Как отмечала Кляйн (Klein, 1932), ненависть к тем, кто говорит на другом языке, и затруднения при освоении иностранного языка, по-видимому, коренятся в силе первых младенческих переживаний исключённости.
Одна из главных проблем, с которыми сталкивается иммигрант, — трудность найти своё место в новом сообществе и восстановить социальное положение и статус, которыми он обладал в родной стране. Одиночество и изоляция углубляют депрессивное переживание: привычная семейная и социальная среда больше не поддерживает его и не сопровождает в процессе горевания (Calvo, 1977). Если эти чувства не удаётся преодолеть на эмоциональном уровне, конфликт может сместиться в область психосоматических нарушений: возникают пищеварительные симптомы, словно переживание миграции невозможно «переварить»; нарушения дыхания, поскольку новая среда воспринимается как «удушающая»; расстройства кровообращения, как если бы среда и её требования оказывали «давление» на артерии и сердце. Иммигрант подвержен несчастным случаям, которые в действительности могут представлять собой завуалированные суицидальные попытки. В других случаях на первый план вместо соматических проявлений выходят ипохондрические страхи и фантазии.
Нормальная способность к изучению нового языка в обычных обстоятельствах не должна особенно затруднять использование родного языка.
Мы наблюдали у многих иммигрантов своеобразный симптом: вскоре после приезда они быстро приспосабливаются к особенностям, привычкам и требованиям нового места. Они находят работу, осваивают язык, обустраивают семью в новом доме и в первые два-три года проживания даже добиваются успеха в профессиональных и социальных отношениях. Создаётся впечатление, что они быстро обретают психическое и физическое равновесие. Но затем, парадоксальным образом, именно тогда, когда они могли бы воспользоваться плодами своих усилий и успехов, они внезапно погружаются в глубокую печаль и апатию, порой вынуждающие их оставить работу и прервать связи с внешней средой. Этот синдром, названный нами «отсроченной депрессией», возникает, когда исчерпываются все маниакальные защиты, с помощью которых человек достигал и поддерживал форсированную адаптацию. Иногда отсроченная депрессия может замещаться соматическим проявлением — например, инфарктом, язвой желудка и т. п. Ещё один частый симптом у иммигрантов — так называемая «денежная ипохондрия», проявляющаяся в страхе бедности и беспомощности и свидетельствующая о глубокой внутренней незащищённости и неустойчивости.
Тяжесть нарушений, вызванных эмиграцией, во многом зависит от того, эмигрирует ли человек в одиночку или вместе с партнёром либо семьёй. Если отношения в паре или семье прочны и устойчивы, они служат более надёжной опорой, позволяющей переносить перемены и справляться с вызываемыми ими переживаниями. Если же эти связи нестабильны, эмиграция усиливает существующие конфликты и может привести к распаду брака или возникновению проблем в отношениях между родителями и детьми.
Изгнание: особый вид миграции
Возможность или невозможность вернуться в свою страну — фактор, коренным образом определяющий перипетии и дальнейшее развитие миграционного процесса. Именно он придаёт миграции её особый характер. Ощущение, что для возможного возвращения «двери остаются открытыми», ослабляет клаустрофобическую тревогу, и эмигрант не чувствует себя загнанным в тупик. Если же возвращение невозможно, всё определено с самого начала: ступив на путь исхода, человек уже не может избрать иной путь. Именно в таком положении находилось большинство иммигрантов, переселявшихся из Европы в Америку в прошлом веке и в начале нынешнего. Обычно это были люди, спасавшиеся от бедности и преследований и не располагавшие даже средствами для возвращения: они тайно покидали страны, где эмиграция была запрещена, или бежали от уничтожения в период нацизма. Такова неизменно судьба политических беженцев и изгнанников.
При вынужденной миграции процесс интеграции, как правило, сопряжён с гораздо более тяжёлыми переживаниями. Горечь усиливается, а ненависть к собственной стране легко проецируется на принявшую иммигранта страну, которую он начинает считать источником своих проблем. Одновременно сохраняются идеализация родины и бесконечная ностальгия по ней.
Люди, оказавшиеся в изгнании, не отправляются на поиски чего-либо — они бегут или подвергаются высылке, и потому исполнены горечи, обиды и фрустрации. Для многих их положение напоминает положение переживших войну или политические преследования. Это обстоятельство дополнительно препятствует вхождению в новую среду: интеграция может переживаться как измена делу, как предательство тех, кто остался позади или погиб. Принятие новой среды грозит лишить неприкосновенности статус изгнанника, который некоторые иммигранты наделяют особым смыслом и делают определяющей чертой своей идентичности.
Неспособность проработать эти конфликты приводит к тому, что одна из сторон их амбивалентности проецируется на членов семьи или на принимающую культуру. Они начинают предъявлять к новой среде чрезмерные требования и подвергать её критике, проецируя на неё собственную неспособность обеспечивать себя и защищать. В других случаях они впадают в состояние крайней зависимости, которое проявляется выраженной оральной зависимостью и категорическим требованием немедленно удовлетворять все их потребности.
Изгнанник сможет успешнее интегрироваться в новой стране, если до изгнания его личность была лучше интегрирована, а его прежняя деятельность была в большей степени связана с репаративными и адаптивными тенденциями. В этом случае он сможет развивать в новой стране гораздо более удовлетворительные установки и формы деятельности, а также достигать здоровых целей — как для себя, так и для других.
Принимающее сообщество
Чрезвычайно важно, как члены принимающего сообщества встречают иммигранта и реагируют на его прибытие, а также как характер этой реакции влияет на его развитие. Модель Биона «контейнер — контейнируемое» оказывается полезна для осмысления разнообразных перипетий, возникающих во взаимодействии между иммигрантом и принимающей его человеческой группой.
С помощью этой модели Бион прослеживает различные пути развития новой идеи или несущего её человека во взаимодействии с принимающей её группой истеблишмента. Динамическое взаимодействие между человеком или новой идеей — иммигрантом — и его окружением — принимающей страной — создаёт возможность «катастрофического изменения» (Bion, 1970): потенциально дестабилизирующая сила может нарушить структуру как самой группы, так и её членов. Ответы «принимающей группы» на появление иммигранта могут быть различными — от восторженного приёма до полного отвержения или уничтожения.
Миграция также представляет собой «катастрофическое изменение» для самого мигранта. Она неизбежно приводит к дезорганизации некоторых психических структур. При благоприятных обстоятельствах эта дезорганизация становится источником развития и роста, но при иных обстоятельствах она может привести к распаду.
Когда принимающей культуре скорее свойственна латентная параноидальность, иммигрант воспринимается как незваный чужак, намеревающийся лишить местных жителей законных прав на работу и пользование своей собственностью. Усиливаются соперничество, ревность и зависть к способностям и могуществу, приписываемым «захватчику». Так может возникнуть сложный порочный круг: не получая ожидаемого и необходимого ему приёма, иммигрант всё сильнее чувствует себя преследуемым и испытывает всё большую ненависть, что ведёт к дальнейшему отчуждению. Возможна и противоположная реакция: принимающая группа встречает иммигранта очень доброжелательно, относится к нему радушно и предлагает всю необходимую помощь, чтобы он мог обустроиться на новом месте. Если взаимодействие вновь прибывшего с местной группой оказывается более сбалансированным, возникающее взаимопонимание способствует постепенной, более прочной и устойчивой интеграции.
Интеграция иммигранта
Интеграция является результатом последовательных взаимодополняющих шагов, возникающих благодаря плодотворному взаимодействию иммигранта с новой средой и приводящих к адаптации к новой культуре и новым отношениям, а также к эффективному разрешению проблем привязанности и лояльности. Если до миграции его личность была достаточно здоровой, мотивы миграции — оправданными, условия её осуществления — приемлемыми, а новая среда — достаточно доброжелательной, иммигрант постепенно начинает принимать новый образ жизни как свой. Если его эмоциональное состояние позволяет ему реалистично воспринимать ситуацию и тем самым принимать неизбежные ограничения, не прибегая к отрицанию или крайним диссоциациям, он сможет воспринять новые элементы опыта и оценить положительные стороны новой страны. Это делает возможными его психологическое обогащение и подлинную адаптацию к среде.
По мере того как иммигранту удаётся проработать связанное с миграцией горевание, он постепенно начинает чувствовать свою принадлежность к новой среде и воспринимать её язык, обычаи и культуру как часть собственной жизни. В то же время он сохраняет устойчивое и позитивное отношение к стране, которую покинул, а также к её культуре и языку: чтобы принять новые условия и быть принятым в них, ему уже не требуется отвергать своё прошлое.
Заключение
Хотя миграционный процесс не всегда развивается по одной и той же схеме, в нём можно различить несколько фаз.
Сначала на первый план выходит глубокая печаль обо всём, что было оставлено или утрачено, страх перед неизвестностью, а также глубокие переживания одиночества, лишений и беспомощности. Параноидальные тревоги, тревоги спутанности и депрессивные тревоги последовательно сменяют друг друга.
Затем может возникнуть маниакальное состояние, которое иногда приходит на смену предшествующей стадии, а иногда полностью замещает её. Иммигрант либо умаляет судьбоносное значение перемены в своей жизни, либо, напротив, чрезмерно подчёркивает её преимущества, переоценивая всё, что связано с новой ситуацией, и пренебрегая утраченным.
По прошествии некоторого времени, различного для каждого человека, появляются ностальгия и глубокая печаль по утраченному миру. Иммигрант начинает признавать чувства, которые прежде подвергал диссоциации или отрицанию, и приобретает способность «переживать» свою боль — «боли роста». Вместе с тем он постепенно становится более восприимчивым к усвоению элементов новой культуры, и взаимодействие между его внутренним и внешним миром становится более свободным.
На этой стадии восстанавливаются удовольствие от мышления и желания, а также способность планировать будущее. Горевание по стране происхождения оказывается проработано настолько полно, насколько это возможно, благодаря чему прежняя культура может интегрироваться в новую без необходимости отказываться от прежней культуры. В результате обогащается Я и укрепляется более развитое чувство идентичности.