Пациенты родившиеся между серединой 1970-х и серединой 1980-х годов, сегодня составляют значительную часть психотерапевтической практики. Разумеется, возраст сам по себе ничего не говорит о психической организации человека, а принадлежность к поколению не может служить клинической категорией. И всё же повторяемость некоторых тем заставляет задуматься о значении общего исторического опыта.
Детство этих пациентов пришлось на позднесоветский период, а отрочество и юность на распад СССР и девяностые годы. В отличие от более молодых миллениалов, не знавших советского мира как непосредственно переживаемой реальности, эти люди успели сформировать первые идентификации внутри определённого символического и социального порядка, а затем наблюдали его распад в период, когда собственная идентичность ещё только складывалась, а затем уже во взрослой жизни, когда собственные профессиональные, семейные и жизненные структуры были в значительной степени выстроены.
Идентичность в условиях исторического разрыва
Эриксон описывал подростковый и юношеский возраст как период психосоциального моратория, когда молодой человек может экспериментировать с ролями, ценностями и идентификациями, прежде чем сформируется относительно устойчивое чувство собственной идентичности. Такой процесс протекает успешно при наличие социальной среды, достаточно стабильной для того, чтобы с ней можно было идентифицироваться, вступать в конфликт и от неё отделяться.
У рассматриваемой поколения эта среда переживала радикальную трансформацию. Исчезали институты, идеологические ориентиры и представления о предсказуемом будущем. Профессиональные и социальные траектории родителей утрачивали прежнюю ценность. Взрослые, которые должны были представлять для подростка мир устойчивых идентификаций, сами часто оказывались дезориентированы.
Можно предположить, что в таких условиях формирование идентичности происходило не столько через постепенную переработку и смену идентификаций, сколько через необходимость быстро приспосабливаться к изменяющейся реальности. Отсюда может происходить характерное для части этого поколения недоверие к устойчивости социальных систем, идеологий и коллективных проектов. Способность быстро ориентироваться в меняющихся обстоятельствах, прагматизм и опора на собственную компетентность становятся не только адаптивными качествами, способом защиты от зависимости от внешних структур.
Нулевые. Попытка реабилитации.
Особенность этого поколения состоит ещё и в том, что вслед за периодом социальной нестабильности последовали годы относительной предсказуемости. Для многих именно на 2000-е и начало 2010-х пришлись образование, профессиональное становление, создание семьи, приобретение жилья и формирование устойчивого образа взрослой жизни. Можно предположить, что инвестиция в частную жизнь имела для части этого поколения особое психическое значение.
Если большие структуры оказались ненадёжными, устойчивость можно было создавать в пространстве, которое казалось более контролируемым.
Профессия. Жилье. Семья. Финансовая независимость. Возможность путешествовать. Круг близких людей.
Это не обязательно следует понимать как сознательный отказ от общественной жизни. Скорее, речь может идти о восстановлении чувства непрерывности существования после опыта радикального нарушения социальной предсказуемости. Частная жизнь становилась местом, в котором можно было снова почувствовать, что будущее существует.
2022 год и повторение опыта утраты
Именно поэтому события 2022 года могли иметь для части поколения особое психологическое значение. Здесь важно избегать слишком прямой аналогии между распадом СССР и современной политической ситуацией. Исторически это разные события. Однако психическая реальность организуется не только историческими различиями.
Новое событие может приобретать особую интенсивность, если оно вступает в связь с более ранним опытом беспомощности, утраты привычного мира и разрушения представлений о будущем.
В работах В.Волкана описывается способность коллективной травмы сохраняться в психической жизни группы и реактивироваться в условиях новой угрозы идентичности. Для человека, пережившего в детстве исчезновение привычного мира, новая утрата предсказуемости может бессознательно связываться с уже знакомым переживанием. Снова нельзя рассчитывать на устойчивость институтов. Снова будущее невозможно планировать. Снова приходится быстро принимать решения. Снова спасение зависит прежде всего от собственной способности адаптироваться. В этом контексте эмиграцию части этого поколения можно рассматривать не только как рациональный ответ на политические и социальные обстоятельства. Она может одновременно продолжать уже знакомый способ психического выживания. Мобилизовать индивидуальные ресурсы, действовать быстро, спасать самое дорогое.
Расщепление
Еще одним заметным следствием кризиса стало аффективно заряженное разделение на уехавших и оставшихся. Это разделение проходит через дружеские отношения, семьи и профессиональные сообщества. Кляйнианская концепция расщепления позволяет увидеть здесь не только политический конфликт. В ситуации интенсивной тревоги способность удерживать амбивалентность ослабевает. Тогда внутренний конфликт организуется через разделение. Один остаётся и становится трусом или соучастником. Другой уезжает и становится предателем или человеком, бросившим близких. Подобная поляризация позволяет временно уменьшить тревогу, поскольку избавляет от необходимости признавать собственную амбивалентность. Однако цена такой защиты высока. Проекция частей внутреннего конфликта на других людей разрушает отношения именно в тот момент, когда человек особенно нуждается в сохранении связей.
Некоторые мысли для клинической работы
В работе с пациентами этого поколения прежде всего имеет смысл не переоценивать их способность быстро адаптироваться. Высокая функциональность не обязательно свидетельствует об отсутствии травматического переживания. Иногда она является наиболее привычным способом не вступать в контакт с беспомощностью, зависимостью и горем. В работе с конфликтом уехал - остался аналитическая позиция требует особой осторожности. Задача состоит не в том, чтобы определить правильность решения пациента, а в том, чтобы помочь ему восстановить способность удерживать психическую сложность собственного выбора. Увидеть не только то, что было спасено, но и то, что было потеряно. Не только собственную правоту, но и вину. Не только агрессию к оставшимся или уехавшим, но и связь с ними. Не только необходимость действовать, но и беспомощность, от которой действие защищало.
Наконец, отдельного внимания требует контрперенос.
Многие терапевты принадлежат к тому же поколению и разделяют с пациентами опыт этот исторический опыт. В таких случаях возникает риск принять поколенческий резонанс за клиническое понимание. То, что кажется точным пониманием пациента, может оказаться узнаванием собственной истории. То, что переживается как эмпатия, может включать бессознательное стремление подтвердить правильность собственного выбора.
Поэтому такая работа требует от аналитика способности различать общий исторический опыт и индивидуальную психическую реальность пациента и отделять от своих переживаний.

Автор: Татьяна Братанова