Lijtmaer, Ruth M. Social Trauma, Nostalgia and Mourning in the Immigration Experience // The American Journal of Psychoanalysis. — Vol. 82, No. 2, 2022. — P. 305–319.
Аннотация
Иммиграция и изгнание могут приобретать характер социальной травмы. Человек оказывается лишён удерживающей и безопасной среды, необходимой для продолжения жизни. Горевание представляет собой необходимый этап на пути к установлению связи с «продолжающимся бытием» [going on being]. К числу других психических переживаний миграции относится ностальгия: с её помощью иммигрант может защищаться от агрессии, возникающей под воздействием актуальных фрустраций. Ностальгия может также выполнять функцию защиты Я от переживания несостоятельности. Её сложная структура включает позитивные чувства — радость и благодарность, — которые сочетаются с печалью, связанной с утратой безопасности, привычности и исторической непрерывности. В иных обстоятельствах, прежде всего при вынужденной миграции или изгнании, ностальгия не получает дальнейшего развития. Тогда человек погружается в депрессивное состояние, которому сопутствуют жалость к себе, обида, зависть и вина; эти чувства препятствуют развитию процесса горевания. Для совладания с такими болезненными переживаниями человек обращается к связующим объектам или связующим феноменам, благодаря которым может сохранять контакт с прошлым и одновременно приспосабливаться к новой среде.
Ключевые слова: иммиграция, изгнание, ностальгия, горевание, связующий объект, связующие феномены.
Введение
К общим характеристикам миграции относятся сложные психосоциальные процессы, сопряжённые с глубокими утратами, которые оказывают длительное воздействие на человека. В некоторых случаях прибытие в новую страну в качестве иммигранта или изгнанника может, среди прочего, приводить к психическому истощению. Независимо от обстоятельств, подобные перемены сопровождаются периодами дезорганизации, боли и фрустрации и способны вызывать катастрофическое ощущение утраты. Такое переживание бездомности является эмоциональным состоянием самости. Постоянное соприкосновение с новой культурой в процессе миграции приводит в действие процесс, в ходе которого трансформируются внутренние структуры и интернализованные объектные отношения (Lijtmaer, 2001). Первоначальный «культурный шок» при иммиграции является реактивным процессом, возникающим вследствие воздействия новой культуры на человека, который, оказавшись в ней впервые, пытается к ней приобщиться. Культурный шок подвергает серьёзному испытанию общую адекватность функционирования личности, сопровождается гореванием по покинутой культуре и создаёт серьёзную угрозу идентичности вновь прибывшего (Garza-Guerrero, 1974, с. 409). Его можно рассматривать как травматическую сепарацию, поскольку травма по определению представляет собой событие, внезапность которого оказывается чрезмерной для возможностей организма. Вместе с тем после того, как первоначальная реакция проходит, опыт иммиграции способен также укреплять характер и резильентность. Он может стать процессом, открывающим новые возможности и позволяющим с надеждой смотреть в будущее.
В этой статье я обращусь к связи травмы, горевания и ностальгии, а также к использованию «связующих объектов» (Volkan, 1999, с. 173). Физическое покидание родины сопровождается тем, что мысли и идеи также мигрируют в другие земли.
Миграционный процесс проходит через три стадии: премиграцию, собственно миграцию и постмиграцию. Необходимо различать иммигрантов, покидающих страну по своему выбору, и изгнанников и беженцев, которые лишены возможности выбора и вынуждены внезапно, без подготовки оставить родную землю. При вынужденной миграции, как это происходит с изгнанниками и в особенности с просителями убежища, люди уезжают против собственной воли, нередко поспешно, стремясь уйти от угрозы. С собой они уносят только самих себя. В отличие от миграции иммигранта, миграция изгнанника или просителя убежища, как правило, обусловлена травматическими социополитическими событиями. На фоне продолжающихся во всём мире массовых миграций беженцы платят контрабандистам за перевозку в безопасное место, но безопасного места для них не оказывается, потому что никто не хочет их принимать. Они торопятся уехать, чтобы спасти собственную жизнь и жизни членов семьи, из-за политических и религиозных угроз, угроз смерти и/или преследования, изнасилований женщин или принудительного труда. Времени на горевание по утраченному у них нет; нет и времени на условности или на «идеальную миграцию», в которой страны назначения сами выбирают, кого принять. Помимо беспомощности, утраты достоинства, фрустрации и гнева, беженцы переживают отвержение, дегуманизацию и стыд, поскольку никто не хочет их принимать. Первоначальные надежды и мечты о возможности спастись в безопасном «убежище» превращаются в кошмары, наполненные унижением и страхом (Varvin, 2017). Многие просители убежища уже страдают либо вскоре будут страдать от ПТСР вследствие массивной психической травмы. Подобное травматическое воздействие нередко разрушает физическую целостность и непрерывность самости. Тело перестаёт вмещать способность к действию, аффект и объекты, а базовые связи с благожелательными другими оказываются утрачены. Возможно, переживание изгнания взрослого человека в наибольшей степени коренится в младенческом опыте привязанности, сепарации и утраты (Lijtmaer, 2017a).
Человек, находящийся в изгнании, не имеет возможности вернуться в страну происхождения. Утраченное остаётся утраченным. Леон и Ребека Гринберг (1989) рассматривают изгнание как специфическую форму миграции, при которой «отъезд навязан, а возвращение невозможно»; кроме того, в отличие от других иммигрантов, изгнанники обычно лишены «защитного ритуала прощания» (с. 157). Авторы также замечают, что дети в любой ситуации миграции оказываются подобны изгнанникам, поскольку решение о переезде принимается не ими. Родители делают этот выбор за них и без их согласия — иногда после тщательного обдумывания, иногда импульсивно. Бывают и такие обстоятельства, когда о выборе говорить вообще не приходится: отчаянное положение вынуждает родителей уехать.
Катастрофические переживания, которые движут иммиграцией, в зависимости от обстоятельств нередко несут в себе ту или иную травму, что придаёт этому опыту дополнительную сложность. Я также рассматриваю добровольную иммиграцию как травматическое событие, поскольку она связана с сопровождающими аккультурацию утратами и с борьбой за адаптацию. Однако, какими бы ни были причины отъезда из родной страны, иммиграция обычно активирует процессы горевания. Иммигранты горюют по родителям, братьям и сёстрам, а иногда даже по детям. Они также горюют по друзьям и по более широкой сети отношений, которая служила стабилизирующим фактором, поддерживающим их идентичность. Но столь же важно и то, что иммигранты горюют по ощущению места — по привычным предметам и архитектуре, которые когда-то структурировали их жизнь. Утрата запахов, вкусов, звуков и жизненных ритмов, которые на протяжении их развития глубоко формировали ощущение себя в мире, составляет часть переживания оторванности иммигранта (Ainslie, Harlem, Tummala-Narra, Barbanel & Ruth, 2013).
Травма, Ференци и травма иммиграции
Интерес к травме возник у Ференци ещё в начале его врачебной карьеры, но особенно усилился в годы Первой мировой войны. Служба военным врачом позволила ему внимательно и систематически наблюдать так называемый «военный невроз» — эмоциональные страдания солдат (Ferenczi, 1916–1917). Исследование травмы оставалось одной из тем, к которым Ференци обращался на протяжении всей жизни; особенно известны его поздние работы о травме (например, 1929, 1930, 1930–1932, 1931, 1932), основные положения которых Джей Франкель подытоживает следующим образом:
Травматическим оказывается то, что невозможно предвидеть, постичь или рассчитать. … Внезапная внешняя угроза, смысл которой остаётся недоступным пониманию, невыносима» (1932, с. 171). Здесь соединяются два момента. С одной стороны, травма непостижима; с другой — она наступает без предупреждения. В связи со вторым Ференци подчёркивал, что до самого момента травмы человек оказывается неподготовленным и беззащитным, продолжая при этом чувствовать себя в безопасности (1930–1932, с. 239 и 254; 1932, с. 69–70). Поэтому травма становится «особенно опасной», если происходит в бессознательном состоянии или в каком-либо ином исключительном состоянии сознания, например трансовом, когда человек менее всего к ней подготовлен и не способен себя защитить (1931, с. 134; 1932, с. 45–46). В контексте своего второго типа военного невроза Ференци так говорил о необоснованном чувстве безопасности, предшествующем травме: «Человек должен был переоценивать собственные силы и жить в заблуждении, будто подобное не может произойти — во всяком случае, не со мной» (, с. 254). После травмы вера в благожелательность внешнего мира рушится, и человек переживает себя обманутым (1930–1932, с. 254) (Frankel, 1998, с. 43–44).
По Ференци, первостепенное значение имеет переживание настоящего, поскольку только то, что проживается здесь-и-сейчас, позволяет нам распознать прошлое как принадлежащее прошлому. Вместе с тем Ференци неизменно придерживался убеждения, что актуальные переживания необходимо рассматривать в контексте исторического прошлого; именно поэтому он резко критиковал Ранка, чья мысль со временем приобретала всё менее историческую направленность (Ferenczi, 1927, цит. по Aron, 2011, с. 285).
Представление Ференци о травме позволяет понять, что человек, переживающий миграцию, никогда не бывает вполне готов к внезапным переменам, заставляющим его по-новому воспринимать собственный внутренний мир, межличностную сферу и внешнюю реальность. Травматическая утрата «матери» и «матери-родины», выполнявших функцию удерживающих контейнеров безопасности, неизбежно содержит в себе определённую степень травмы. Утрата ощущения непрерывности знакомых мест и людей — внутренней группы, или группы происхождения, — и появление внешней группы, то есть принимающей страны, сепарация и утрата корней, переживание лишённости, новая культура и новый язык, а также борьба между прошлым и настоящим — всё это способствует развитию процесса горевания (см. Grinberg & Grinberg, 1989, с. 10–15).
Культурный диссонанс оказывается значительно более выраженным, если человек вынужден внезапно покинуть страну происхождения, как в случае изгнанников и беженцев. При добровольной миграции он также присутствует, хотя и в меньшей степени. Одни пережили пытки или порабощение, женщины подвергались сексуальному насилию; всё это носит травматический характер. Перемещение в другую страну, особенно туда, где мигранта не принимают, равно как и пребывание в лагерях или тюрьмах, влечёт за собой дальнейшую травматизацию.
Если разграничивать беженцев и изгнанников, с одной стороны, и других иммигрантов — с другой, первые обычно поначалу отвергают положительные воспоминания о стране своего происхождения. Иммигранты же, принявшие решение уехать самостоятельно, располагают временем для подготовки. Поэтому их процесс горевания и связанные с ним чувства ностальгии имеют совершенно иной характер (Lijtmaer, 2001). На одном уровне необходима адаптация к последствиям географического перемещения — климату, языку и культуре. На другом уровне некоторые иммигранты приспосабливаются к утрате прежнего дома/страны посредством отрицания и «контрфобической ассимиляции». Ахтар пишет: «Быстро и полностью усваивая требования принятой страны, иммигрант словно заявляет, что между его прежними и нынешними нормами мышления, языка, питания, одежды и поведения нет никакой прерывности. Таким образом, отрицание распространяется как на внутреннюю, так и на внешнюю реальность» (Akhtar, 2011, с. 13). Другим способом становится фантазия о том, что когда-нибудь в будущем удастся вернуться. Ахтар говорит о фантазии «когда-нибудь», которая идеализирует будущее и поддерживает оптимизм, и о фантазии «если бы только», идеализирующей прошлое и создающей почву для ностальгии (Akhtar, 1996, в 2011, с. 14). Некоторые иммигранты фантазируют о возвращении на родину когда-нибудь в будущем. Однако это происходит редко. Если они всё же возвращаются, то обнаруживают, что изменились и они сами, и их страна. Всё это время они жили прошлым, а их воспоминания оставались зафиксированы на периоде жизни в родной стране. Не переставая тосковать, человек убеждает себя: «„если бы только“ он/она не покинул(а) родину, его/её жизнь была бы прекрасной» (Akhtar, 1999, с. 90). Многие становятся «вечными горюющими» (Volkan, 1999, с. 173). Это происходит, когда горюющий интернализует психическую репрезентацию утраченного и превращает её в «интроект». Хотя интроект представляет собой активную объектную репрезентацию утраченного человека или вещи, горюющий с ним не идентифицируется и вследствие этого становится «вечным горюющим». Во внутреннем мире горюющего интроект обладает чрезвычайным влиянием и требует постоянного внимания. Поэтому вечный горюющий обречён постоянно быть занят интроектом (который иногда переживается как инородное тело, помещённое внутрь). Интроект и соответствующий ему образ себя у горюющего поддерживают постоянную, не имеющую конца связь (Volkan, 1999, цит. по Ainslie et al., 2013).
Кроме того, Волкан (1981, в Volkan, 1999) описывает выраженную склонность к патологическому гореванию у иммигрантов и беженцев, особенно у тех, чьё отношение к дому отличается сильной амбивалентностью. Этих людей он называет «вечными горюющими»: они часто прибегают к «связующим объектам», чтобы оставаться в своего рода промежуточном пространстве между утраченным местом происхождения и местом нынешней жизни, тем самым лишая себя «существенной укоренённости» в каждом из них. «Связующими объектами» могут становиться конкретные вещи — фотографии, карты, памятные предметы и тому подобное, — или абстрактные внутренние образования: мысли, покрывающие воспоминания, традиционность или религиозность, а иногда даже приверженность окаменевшим представлениям, таким как не подлежащий сомнению национализм, или другим внутренним объектам (Joannidis, 2013, с. 135).
Различие между иммиграцией и изгнанием обращает нас к глубокому психическому различию между отъездом и исчезновением. Когда иммигранты покидают родную страну, оставшиеся воспринимают их переезд как намеренное и контролируемое действие. Они могут представить себе цель пути иммигрантов и тем самым получают возможность продолжать собственный путь. Исчезновение, напротив, означает, что человек пропал, ушёл без какого-либо понятного намерения, не оставив тем, кто остался, слов или образов, которые помогли бы им мысленно соединить разделённые временем и пространством точки. Можно сказать, что для того, чтобы «двигаться дальше» после исчезновения, необходима психическая трансформация самого исчезновения в нечто, напоминающее переживание отъезда (Harlem, 2010).
По убедительному утверждению Ахтара (1995), освоение иммигрантом новой, ставшей его собственной культуры, даже если ему не предшествовала травма, можно сопоставить с третьей индивидуацией. Как Ахтар (1995), так и Гарза-Герреро (1974) рассматривают интрапсихическое измерение перемещения в связи с социальными и культурными факторами. Изгнание понимается ими как травматический разрыв непрерывности. Подобный «культурный шок» несёт угрозу идентичности и сопровождается интенсивным процессом горевания. Поэтому последствия таких сепараций можно рассматривать как возрастающую зависимость от внутренних объектных отношений, одновременно сохраняя в поле зрения социальные и культурные условия, участвующие в определении и формировании идентичности. Если иммигранту удаётся пройти через горевание по тому, что пришлось оставить, становится возможным формирование новой идентичности, которая является ни полным подчинением новой культуре, ни суммой бикультурного наследия. Эта новая идентичность находит выражение в преобразованной объектной репрезентации, в которую включаются отдельные характеристики новой культуры, либо гармонично интегрированные, либо соответствующие культурному наследию прошлого (Volkan, 2017, с. 6).
К переменным, способным влиять на процессы горевания у иммигрантов, относятся переживания, которые привели их к отъезду из родной страны, а также то, как коммуникационные технологии изменили их переживание дистанции от утраченного дома. Некоторые иммигранты настолько сильно страдали в стране своего происхождения — от расизма, религиозных преследований и геноцидальных атак, — что чувство утраты семьи и сообщества в определённой мере уравновешивается облегчением от спасения из этих ужасающих и часто угрожающих жизни обстоятельств. Такие обстоятельства, очевидно, меняют не только психологическое переживание отъезда из дома, но и отношение к иммигрантам со стороны принимающей страны. Аналогичным образом появление более дешёвых и доступных средств телекоммуникации — мобильных телефонов, Интернета, Skype — может ослаблять воздействие утраты. Сегодня гораздо легче сохранять связь с близкими, оставшимися на родине. Интернет также позволяет легче поддерживать контакт с культурными формами, значимыми в прежней жизни, например следить за футбольными командами своей страны или пользоваться Интернетом на родном языке (см. Ainslie, 1998, с. 283–300). Технологические инновации последних двух десятилетий радикально трансформировали переживание иммиграции, позволяя сохранять связи, которые прежде были бы серьёзно нарушены или вовсе разорваны (Ainslie et al., 2013). Благодаря этим инновациям процесс горевания может протекать менее травматическим образом. Связь посредством технологий …может одновременно помогать и порождать конфликты, поскольку, с одной стороны, поддержание контакта с родственниками и старыми друзьями позволяет иммигранту чувствовать себя менее одиноким, ощущать большую поддержку и ободрение… с другой стороны, сохранение прежних связей… может способствовать изоляции и маргинализации (Lijtmaer, 2011, с. 8).
Например, мужчина средних лет, занятый на неквалифицированной работе, пытался откладывать деньги, чтобы посылать их своей семье в Южную Америку. Он приехал в США по экономическим причинам, оставив семью дома. Благодаря Skype он ежедневно разговаривал с женой и ребёнком. После мгновенного воодушевления от того, что он снова их видел, ему хотелось большего — иметь возможность прикоснуться к ним и поцеловать их. Потом его охватывала печаль, и он вновь чувствовал одиночество. Так продолжалось до следующего общения по Skype, после чего всё повторялось.
Похожий пример — изгнанник, который по политическим причинам не имел возможности ни вернуться в страну происхождения, ни приезжать туда. Благодаря Facebook и Skype он сохранял контакт с прежними друзьями и родственниками. Это позволяло ему ощущать связь с ними и как будто присутствовать «там», участвуя в их событиях, обмениваясь музыкой и обсуждая разные темы. Но после завершения такого общения его вновь охватывали чувство исключённости и одиночество. Иначе складывался опыт латиноамериканской женщины: когда ей требовалась помощь в разрешении духовных проблем, она обращалась по электронной почте к своему сантеро, жившему в её родной стране. После каждого контакта она испытывала удовлетворение и внутреннее умиротворение. Эти примеры показывают двойственную роль технологий в переживании иммиграции. В одних случаях они поддерживают процесс горевания и уменьшают расстояние между двумя «матерями» — прежней и принимающей странами. В других они, напротив, усиливают переживание тоски и ностальгии.

Ностальгия, связующие объекты и связующие феномены
Понятие ностальгии (от греческих слов «возвращение домой» и «боль») объединяет сложный спектр составляющих — от радости, привязанности и благодарности до печали, сопровождающей утрату безопасности и исторической непрерывности (Howell, 1999). Будучи способом выстраивать отношение к исчезнувшему прошлому, ностальгия, по-видимому, неизбежно содержит в себе некоторое искажение. Поскольку буквально вернуться назад во времени невозможно, она превращается в неизлечимое состояние психики, в означающее «отсутствия» и «утраты», которые никогда не могут обрести форму «присутствия» иначе, чем через память и творческую реконструкцию. Чувства, возникающие при взгляде назад, на прошлое, свидетельствуют о горько-сладком, тёплом и позитивном отношении к утраченному. В них проявляется противопоставление «там» и «здесь», «тогда» и «сейчас», причём отсутствующее оказывается наделено большей ценностью — оно представляется лучшим, менее фрагментированным и более понятным, чем то, что предлагается настоящим (Hirsch & Spitzer, 2002). В этом отношении ностальгические «фантазии „если бы только“», как называл их Ахтар (1996), соседствуют с фантазиями «когда-нибудь»: обе разновидности являются «фантазиями об идеальных временах» (с. 737). Тоска и надежда, патологический оптимизм и чрезмерная ностальгия относятся к взаимосвязанным формам идеализации, в которых время становится объектом любви и/или ненависти в зависимости от того, приближает ли оно нас к мечте или уводит от неё дальше (Levine, 2009, цит. по Aron, 2011, с. 287).
Многие иммигранты создают связующие объекты или связующие феномены, которые помогают им сохранять связь с прошлым, одновременно приспосабливаясь к новой среде. Ностальгия представляет собой аффект, сопровождающий связующие объекты и связующие феномены, а временами сама выполняет функцию связующего феномена (Volkan, 1999, с. 169). Волкан поясняет:
Связующим феноменом может быть песня, запах, жест, действие или аффект, которые выполняют функцию связующего объекта. Например, в день похорон отца одной молодой женщины шёл дождь. Ей вспомнилась песня „Raindrops Keep Falling on My Head“. Впоследствии она использовала эту песню как связующий феномен всякий раз, когда чувствовала внутреннее побуждение завершить процесс горевания (Volkan, 1999, с. 173).
Одна моя молодая пациентка, незадолго до этого мигрировавшая из политически нестабильной страны Центральной Америки, привезла с собой старого плюшевого медведя («Peluche»), с которым почти не расстаётся. Его подарила ей бабушка, которая заботилась о ней в детстве. Испытывая печаль и тоску по бабушке, пациентка прижимает медведя к себе, гладит его и разговаривает с ним так, словно перед ней сама бабушка. Этот связующий объект «связывает» её с хорошими воспоминаниями о прошлом и тем самым в такие моменты приносит ей утешение.
Если ностальгия используется творчески, она создаёт для иммигранта или беженца временное пространство, позволяющее приспособиться к жизни в новой стране. Когда процесс адаптации продвигается, сопровождающий ностальгию аффект постепенно угасает, хотя, как правило, не исчезает совсем. Однако бывают и ситуации, в которых ностальгия не может развиться. Тогда беженец или иммигрант может прямо или косвенно оказаться в депрессивном состоянии, наполненном жалостью к себе, обидой, завистью и отчаянием; такое нередко происходит с людьми, пережившими травму войны и насильственное изгнание. Вина выжившего — за то, что он остался жив, тогда как другие погибли, — а также переживания беспомощности и унижения интернализуются и могут подавить надежду на будущее.
В таких случаях постепенная проработка утрат и изменений оказывается заблокированной. Человек не может приспособиться к своему положению беженца или изгнанника и не способен внутренне разграничить прошлое, настоящее и будущее, сохраняя при этом их непрерывность. Как следствие, могут возникать симптомы или формироваться черты характера, которые служат прикрытием этого нарушения внутреннего различения и непрерывности.
Когда ностальгия не может развиваться из-за внутренней агрессии, возникающей вследствие вынужденной миграции, человек в изгнании может погрузиться в депрессивное состояние, сопровождаемое жалостью к себе, обидой, завистью и виной, а нередко и физическими недомоганиями, которые препятствуют развёртыванию процесса горевания. Хауэлл (1999, с. 163) называет этот процесс «отравлением ностальгии»: нормальное горевание по поводу утраты здесь подрывается устойчивым переживанием того, что доверие было предано, способным передаваться из поколения в поколение. Например, если социальная система не способна контейнировать, поддерживать и защищать людей от бедности, природных катастроф, социальных потрясений, экономических кризисов, насилия или войны; если власти открыто нападают на меньшинства или даже на большинство населения, как при социальных репрессиях, расизме, геноциде или преследовании; если сама социальная система извращается: перестаёт поддерживать существующие социальные ценности и законы, тогда как власти сами их нарушают, — всё это ведёт к травме (de Tubert, 2006, с. 151; Lijtmaer, 2012). Человек больше не может доверять обществу в том, что оно даст ему чувство безопасности и опоры. Особенно тяжело эта утрата доверия и надежды переживается изгнанниками, поскольку в странах, в которые они пытаются попасть, их дегуманизируют и отвергают. Они пытаются бежать от бесчеловечных условий, но на новом месте вновь сталкиваются с травмой. Они утрачивают доверие и безопасность, связанные с родиной, и прибывают в страну, где не обретают ни доверия, ни безопасности. Межпоколенческая передача травмы происходит, когда переживший травму родитель помещает своё «травмированное Я» в ребёнка. Травма может передаваться прямо и косвенно — через речь, поведение и аффект. Сильные и опасные тайны нередко переходят из поколения в поколение через невербальные, бессознательные или предсознательные интерсубъектные процессы. Молчание родителя или отказ говорить о собственных травматических переживаниях могут становиться источником травмы для последующих поколений. Я сама чувствовала себя преданной матерью, поскольку она молчала о том, что пережила подростком в Польше, где жила до 1938 года, когда вместе с семьёй бежала из Европы и получила разрешение мигрировать в Аргентину (Lijtmaer, 2017b). Сходное переживание возникло у Роджера Фри, когда он обнаружил, что его немецкий дед состоял в нацистской партии: он почувствовал, что его обманывали и скрывали от него правду, и это подорвало его доверие (Frie, 2017; Laub, 2018). Он исследовал процессы воспоминания, передачи памяти и диссоциации. Желая сохранить дорогие ему воспоминания детства и избежать потенциально болезненных разговоров, он одновременно переживал чувство предательства.
Это сходно с представлением Ференци (1933) о ребёнке, преданном родителем. Ребёнок говорит на языке «нежности», выражая присущую данному этапу развития потребность в привязанности и заботе. Родитель, неверно понимая коммуникацию ребёнка, говорит на языке «страсти» и стремится удовлетворить свои эротические потребности, а также потребности во власти и доминировании. Изгнанник и проситель убежища подобны ребёнку, который ищет заботы. Они обращаются к принимающей стране (родителю) в надежде обрести утешение и быть принятыми, но они никому не нужны и чувствуют себя нежеланным ребёнком (Harris, 2014). Здесь также прослеживается параллель с работой Ференци (1929) Нежеланный ребёнок и его инстинкт смерти: проситель убежища оказывается в некотором смысле «брошенным» своей родиной-матерью — система управления в чём-то оказалась неспособна «обеспечить ему безопасность», и родина становится преследующей, — тогда как в принимающей стране он также нежеланен и сталкивается с враждебностью, травмой и т. д. Это позволяет предположить, что, когда один человек обладает властью над другим, менее властный неизменно оказывается травмированным. Изгнанники и просители убежища переживают своё бессилие особенно остро, поскольку от решений других — правительства или связанных с ним учреждений — зависит, примет ли их какая-либо страна, когда именно это произойдёт, будет ли им разрешено остаться постоянно или лишь временно и на каких условиях. Такая власть этих структур над изгнанниками и просителями убежища способна вызывать у них переживания бессилия, беспомощности и безнадёжности.
Волкан (2017, с. 20–23) говорит о «связующих объектах» и «связующем феномене» — вещах, домашних животных и даже людях, которые для горюющего воплощают экстериоризированные психические репрезентации умерших или утраченных объектов, а также соответствующие им внутренние психические репрезентации. Их следует понимать как символы, обладающие значением, поскольку они вплетены в сознательные и бессознательные нюансы внутренних отношений, существовавших до утраты. Эти связующие объекты служат психологическими инструментами, помогающими справляться с осложнённым гореванием. Связующие объекты и феномены не следует смешивать с детскими переходными объектами, которые реактивируются в детстве. Переходный объект репрезентирует не-Я, но никогда не является полностью не-Я, поскольку связывает не-Я с матерью. Связующие объекты и феномены представляют собой символы, существовавшие ещё до значимой утраты. С гореванием они начинают связываться лишь после того, как у ребёнка сформировались константность объекта и психическая репрезентация другого (Volkan, 2017, с. 22).
У большинства иммигрантов и беженцев сохраняются связующие объекты и/или возникают связующие феномены. Волкан (2017, с. 30) приводит случай подростка из приюта в Тунисе, который во время беседы постоянно потирал свой правый ботинок. Как выяснилось, когда мать и бабушка готовили печенье, он случайно наступил в горячую сковороду. Отец обработал место ожога мазью, чтобы успокоить боль. После ожога остался шрам; касаясь его, подросток словно восстанавливал связь с утраченной семьёй и домом, которые этот шрам для него символизировал, и ему казалось, что таким образом он может вернуть семью. Этот пример показывает, что творческое использование связующего объекта или феномена может помочь иммигранту, изгнаннику или беженцу сохранить связь с утраченными людьми, предметами, местами или культурой, принять эти утраты и продолжать жить.
В заключение
В этой статье я рассматривала связь травмы, горевания и ностальгии, а также использование «связующих объектов» в опыте изгнания и миграции. Освоение жизни на чужой земле и само положение иммигранта или изгнанника в своей основе предполагают встречу с собой: возможность сделать чужое своим домом и одновременно почувствовать себя дома в собственной чуждости (Beltsiou, 2016, с. 89).
Изгнанник вынужден покинуть родную страну без возможности подготовиться к отъезду, и уже это становится источником травмы. Травматичным оказывается не только факт отъезда, но и способ, которым приходится уезжать, а также само путешествие, нередко сопряжённое с опасностью. Людям могут отказать во въезде в одну страну за другой, и тогда они оказываются в центрах содержания под стражей, что лишь усиливает травматическое переживание. Однако и добровольная миграция не исключает травмы. Как иммиграция, так и изгнание могут сопровождаться переживаниями маргинальности, децентрированной идентичности, напряжением между утратой и надеждой, прошлым и будущим, идеализацией и обесцениванием, отдельностью и принадлежностью, а также тоской по утраченным элементам привычного мира — языку, еде, географическому пространству и нечеловеческому окружению. Сложность переживания утраты связана также с меланхолией и ностальгией, возникающими при идеализации прошлого. Важным становится то, способен ли человек горевать или противостоит этому процессу. Ностальгия может принимать форму тоски по воображаемому прошлому, которого в действительности никогда не существовало. Чтобы обустроиться на чужой земле, необходимо оплакать и утраченный дом, и дом, по которому продолжаешь тосковать. Тем самым человек пытается связать прежнее Я с новым и сохранить непрерывность собственной жизни несмотря на культурный разрыв (Beltsiou, 2016, с. 103). Горевание включает интенсивное возвращение к психическим образам утраченных людей и вещей, продолжающееся до тех пор, пока связанная с ними поглощённость и сопровождающие её аффекты не ослабеют. От способности интрапсихически принять утрату зависит и способность приспособиться к новой жизни. Однако горевание может осложняться, и тогда человек превращается в «вечного горюющего», который до конца жизни остаётся занят незавершёнными аспектами утраты. Образ утраченного человека или объекта — в том числе страны — сохраняется внутри репрезентации себя как неассимилированное «инородное тело», постоянно требующее внимания (Volkan, 2017, с. 4, 18). Психическая энергия такого человека оказывается направлена на попытку вновь оживить утраченное.
В ходе горевания связующие объекты и связующие феномены могут использоваться как адаптивно, так и дезадаптивно. В адаптивном варианте когда возникает потребность в горевании, человек может создавать или вспоминать песню, жест или место, выполняющие функцию связующего феномена, либо обращаться к фотографиям, изображениям, домашним животным и другим предметам, которые становятся связующими объектами. Такое использование даёт ему время, чтобы работать с отрицанием утраты, принимать изменения и осознавать возможные приобретения.
Вечный горюющий, напротив, вызывает в сознании связующий объект или феномен, пытаясь удержать под контролем желание вернуть утраченного человека или утраченную страну и фантазировать о них. Его патологическая и обсессивная поглощённость этими объектами или феноменами становится настолько сильной, что энергии на поиск новых способов жизни уже не остаётся (Volkan, 2017, с. 23).
Хотя иммиграция является частью истории психоанализа, психоанализ уделял недостаточно внимания сложности переживания иммиграции и изгнания. Можно сказать, что он словно настаивал на том, чтобы удерживать эту тему в бессознательном. Возможно, это связано с тем, что сам психоанализ — во многом дело иммигрантов, пытающихся найти своё место, от Вены до Лондона, Нью-Йорка и Буэнос-Айреса (Erös, 2016). А возможно, травматический опыт Холокоста, вынудивший многих аналитиков мигрировать, делал разговор о собственной травме особенно трудным.
Возможно, именно этим отчасти объясняется то, что психоанализ до сих пор не выработал последовательной теоретической модели для понимания субъектности иммигрантов. Следуя Лоббану (2013, с. 3), здесь можно обратиться к понятию Дюбуа «двойное сознание» — к «чувству, будто постоянно воспринимаешь себя через взгляд других и оцениваешь собственную душу мерой мира, который наблюдает за тобой с насмешливым презрением и жалостью» (Du Bois, 1903, с. 2).
Современные представления о разнообразии позволяют заново осмыслить психоанализ и использовать его для понимания опыта иммиграции и изгнания. Он может помочь поставить вопросы о дискриминации, расовой и этнической принадлежности в опыте иммигрантов и изгнанников, а также критически рассмотреть наши собственные предубеждения в отношении тех, кто отличается от нас. С его помощью можно лучше понять переживание расщеплённого, бинарного чувства себя, связанного одновременно с новой и прежней страной, а также экономическое неравенство и дискриминацию, которые переживают мигранты.
В литературе иммиграция преимущественно рассматривалась как психологически повреждающий процесс, как травматическое событие. Однако опыт иммиграции и изгнания может также способствовать развитию характера и резильентности: человеку приходится становиться более скромным, гибким и терпимым. Наряду с лишениями иммиграция может приносить в жизнь новые оттенки, усложнять её и открывать пространство для новых переживаний. Эта тема нуждается в дальнейшем исследовании.
Примечание
Рут М. Лийтмаер, PhD, — старший супервизор, обучающий аналитик и преподаватель Центра психотерапии и психоанализа Нью-Джерси. Ведёт частную практику в Риджвуде, штат Нью-Джерси. Член Правления IFPE.
Для корреспонденции: Рут М. Лийтмаер, PhD, 88 West Ridgewood Ave, Ridgewood, NJ 07450, USA. Электронная почта: rlijt123@gmail.com
*Версия этой статьи была представлена на Международной конференции имени Шандора Ференци Ференци в наше время и ренессанс психоанализа, проходившей 3–6 мая 2018 года во Флоренции, Италия.