Эстетика Возвышенного и процесс сублимации

Автор: Васильева Полина Николаевна — магистр психологии, магистр языкознания, психоаналитический психотерапевт, член ЕАРПП, независимый исследователь.

Статья подготовлена в рамках деятельности Междисциплинарной научно-образовательной школы МГУ имени М. В. Ломоносова «Сохранение мирового культурно-исторического наследия».

В статье анализируются взаимосвязи между двумя ключевыми понятиями, находящимися на пересечении философии, эстетики и психоанализа: Возвышенным (the Sublime) и сублимацией (sublimation). На материале работ З. Фрейда, У. Биона, Д. Чивитарезе, а также классических философских концепций Возвышенного, разработанных И. Кантом, Э. Бёрком и Ф. Шиллером, рассматриваются их структурные и смысловые пересечения. Особое внимание уделяется тому, каким образом эстетический опыт Возвышенного соотносится с психоаналитическим пониманием сублимации как процесса духовного и символического преобразования влечений. Такое сопоставление позволяет рассмотреть роль Возвышенного в конституировании субъектности, прояснить неоднозначный статус сублимации и раскрыть глубинные связи обеих категорий с процессами становления человеческой субъектности.

Ключевые слова: Возвышенное; сублимация; психоанализ; эстетика; субъектность; Фрейд; Бион, Чивитарезе; Бёрк, Кант, Шиллер.

Этимологическая и концептуальная асимметрия

Исходным пунктом исследования служит наблюдение, что Возвышенное и сублимация, несмотря на общие этимологические корни, развивались в разных теоретических направлениях и обрели неравномерный философский статус. Возвышенное, уходя корнями в античную мысль и риторическую традицию, где зарождалось понимание предельных состояний человеческого опыта и сопричастности божественному, утвердилось в философии как категория, описывающая переживание предела и трансценденции. Сублимация же, сформировавшаяся в контексте психоанализа, напротив, нередко предстает как теоретически неустойчивая и внутренне противоречивая концепция.

Этимологический анализ показывает, что оба термина Возвышенное (Sublime) и сублимация (sublimation) восходят к общему корню. Латинское слово sublimis традиционно интерпретируется как «достигающий порога снизу» (sub — «под», limen — «порог»), что подразумевает восходящее движение. Вместе с тем существует и альтернативная версия происхождения слова, выводящая его из (лат.) limis или limus — «косой», «наклонный». Этот образ «наклонного» или «косвенного подъёма» служит весьма подходящей метафорой для самой сублимации, представляющей собой не прямое столкновение с влечением, а его творческое и опосредованное преобразование. Как отмечает Клод Ле Ген, семантическая близость между этими понятиями прослеживается и в немецком языке, где фрейдовский неологизм Sublimierung (сублимация — от нем. sublimieren — «возвышать», «очищать») перекликается с Erhaben (нем. «возвышенный», «величественный»), что отражает их общий смысловой вектор — движение от низшего к высшему, от телесного к духовному.

Слово сублимация изначально означало материальное очищение и в алхимии употреблялось для обозначения процесса, при котором с помощью огня очищались грубые выделения и разнородные части вещества. В материальной сфере целью этого процесса была трансмутация: превращение неблагородных металлов в золото и серебро, то есть в благородные металлы.

Как пишет Анзье, задолго до психоанализа понятие «сублимация» получило переносное значение и стало применяться в сфере нравственного очищения. Сексуальное влечение освобождается от своих биологических составляющих, связанных с продолжением рода, и устремляется к высшим целям — эстетическим, интеллектуальным, этическим, религиозным, культурным, облагораживающим человеческое существование.

Так или иначе, обе теории сходятся в том, что подлинное художественное воплощение неизменно несёт в себе эффект «возвышения» — переживание выхода за пределы, освобождения от внутренней тяжести и прикосновения к иной, почти недосягаемой реальности.

Однако, несмотря на это родство, судьба этих двух понятий развивалась несимметрично. Возвышенное, зародившееся в античной культуре и получившее особое развитие в эстетике романтизма, заняло центральное место в философской и религиоведческой традиции как категория, описывающая опыт духовного предела и трансценденции. Сублимация же, напротив, нередко предстает как «Золушка психоанализа» — одно из самых обсуждаемых и в то же время теоретически наименее прояснённых понятий фрейдовского корпуса. Эта концептуальная асимметрия и становится отправной точкой нашего исследования, направленного на восстановление внутренней связности и философской глубины понятия сублимации через эвристический потенциал эстетики Возвышенного.

Критический анализ концепции сублимации

Сублимация у Фрейда

Понятие сублимации с самого своего появления отмечено определённой неясностью и внутренней двойственностью. Впервые оно появляется в письме Фрейда к Флиссу, где Фрейд лишь намекает на возможность преобразования сексуальных влечений в иные формы психической энергии. Более развернутое обсуждение встречается в Случае Доры, где сублимация понимается как результат вытеснения инфантильных перверсивных установок и как форма переноса, более изощрённо построенного — не в виде простого повторения, а в форме исправленного издания прежнего опыта.

В классическом определении сублимация обозначает способность преобразовывать сексуальное влечение в несексуальное, изменяя его объект и цель. Новая цель остаётся психически близкой к исходной, но становится более высокой и более социально ценной. Тем самым сублимация представляет собой смещение либидо, при котором энергия влечений смягчается и направляется к тонкому и возвышенному удовольствию, менее интенсивному, чем прямое сексуальное удовлетворение, но способному внести порядок в аффективную жизнь. Тем не менее, у Фрейда сохраняется неопределённость между сублимацией как истинным преобразованием и как патологической, компульсивной её формой. В Трех очерках он допускает, что реактивное подавление может рассматриваться как разновидность сублимации, тогда как в других местах скорее трактует сублимацию как законный механизм переработки влечений, смягчающий конфликт между желаниями и запретом. При этом он признаёт ограниченность этой способности: сублимировать способны лишь немногие, обладающие особыми талантами и дарами.

Дальнейшее развитие понятия связано с введением теории нарциссизма, где сублимация объясняется обменом между объектным (сексуальным) и нарциссическим (десексуализированным) либидо. Через идентификацию с объектом сексуальное либидо превращается в нарциссическое, становясь переносимым и индифферентным, что позволяет заменить сексуальное удовлетворение нарциссическим. Однако, если Я отнимает слишком много либидо и тем самым соединяется с инстинктом смерти, может возникать опасное смещение влечений. Для иллюстрации подобного смещения Фрейд использует как метафору сублимации — или, точнее, её неудачи — картину Вильгельма фон Каульбаха Битва гуннов (Hunnenschlacht, 1837), изображающую битву, продолжающуюся даже после смерти воинов в небесах. Так и психическая борьба, не завершённая быстрой сублимацией и идентификацией, продолжается на высших уровнях. Здесь же Фрейд отмечает, что, помогая инстинктам смерти овладеть либидо, Я рискует само стать их объектом и погибнуть. Другими словами Фрейд описывает возможность негативной сублимации — той, где возвышение духа сопровождается утратой телесного якоря, а моральная энергия оборачивается разрушением. Однако, похоже, что одновременно на этом примере Фрейд сближает сублимацию, Возвышенное и моральное возвышение.

Таким образом, в трудах Фрейда сублимация постепенно утрачивает характер описания конкретного психического механизма и превращается в метапсихологическую категорию, находящуюся на пересечении эстетического, этического и социального измерений. Эта эволюция делает понятие сублимации многозначным и внутренне неустойчивым, неуловимым — остающимся одной из лакун психоаналитической мысли. Эта лакуна обнажает противоречивую структуру самой теории, в которой остаются нерешёнными три основных вопроса, определяющих её внутреннюю неоднородность. Во-первых, неясным остаётся сам механизм десексуализации: Фрейд не даёт удовлетворительного объяснения тому, каким образом энергия сексуального влечения преобразуется в несексуальную. Во-вторых, неопределённым остаётся статус сублимации — не ясно, следует ли рассматривать её как форму защиты, маскирующую инфантильные влечения (аналогично реактивному образованию), или как законный путь переработки либидо, обеспечивающий подлинное удовлетворение. И наконец, Фрейд подчёркивает, что сублимация доступна лишь немногим и требует особых талантов и дарований, тем самым ограничивая её область преимущественно художественными и интеллектуальными проявлениями и исключая из рассмотрения повседневные, малые формы сублимации, играющие важную роль в обыденной психической жизни.

Развитие концепции сублимации после Фрейда

Последователи Фрейда пытались разрешить противоречия его теории, смещая акцент с чистого влечения на процессы символизации и отношения с объектом.

В кляйнианской традиции сублимация понимается как процесс, неразрывно связанный с символизацией. Именно символизация, возникающая через идентификацию, делает возможным превращение предметов, занятий и интересов в носителей либидинальных фантазий и в основу для творческого выражения. Здесь Кляйн опирается на мысль Ференци о сексуализации вселенной: сперва психика приравнивает эрогенные зоны тела друг к другу по принципу удовольствия, затем распространяет это уравнивание на внешние объекты, а позднее подавляет их изначальное сексуальное значение, открывая дорогу новым символическим функциям. В этом контексте сублимация предстает не как рациональная операция, а как глубинное аффективно-эмоциональное преобразование, в котором творчество вырастает из способности переносить утрату и наделять её новым символическим содержанием.

Французская школа внесла в этот сюжет особое богатство идей. Дени Руссильон считает, что сублимация не является защитой, а представляет собой трансформацию, близкую к галлюцинаторному исполнению желания, возникающему в отсутствие объекта. И галлюцинация, и сублимация делают репрезентацию зримой и конкретной: в галлюцинации это проявляется в восприятии, а в сублимации — в репрезентации объекта, которая обретает вещественность, становится осязаемой, видимой, слышимой, почти телесной. В обоих случаях репрезентация овеществляется, становится почти вещью. Но в отличие от галлюцинации, сублимация предполагает прохождение через траур, через принятие утраты, и именно это открывает пространство иллюзий, близкое к переходным феноменам Винникотта.

Жак Андре предложил смелый разворот: он полагал, что говорить нужно не о десексуализации, а, напротив, о сексуализации. Для него сублимация связана с формой, с аполлоническим ограничением, которое структурирует влечение, не устраняя его, а задавая ему иную организацию.

Вклад Юлии Кристевой во многом перекликается с подходом Руссильона. По её мысли, сублимационный процесс заложен уже в самой конституции языка, который она называет «перверсным объектом» — объектом, выведенным за пределы «нормального» инстинктивного удовлетворения. Конкретность, которую Руссильон приписывает сублимированным объектам, Кристева распространяет на материальную сторону языка: на звучание, ритм, телесность слов как символов. Субъект, подчиняясь правилам языка, фактически сексуализирует его, вплетая влечение в лексику и синтаксис. Тем самым он освобождается от зависимости от реального объекта: язык становится пространством, где влечение обретает форму, не утрачивая своей силы. Таким образом, субъективность основывается на культурной «перверсии», которая и есть результат сублимации. В этом смысле сублимация объясняет не только редкие акты великой креативности искусства, но и повседневную креативность языка, присутствующую в самом акте говорения.

Особый интерес представляет позиция Франко Конротто, который прямо связывает сублимацию с процессами символизации и ментализации. Он утверждает, что уже сам перенос опыта на слово можно рассматривать как результат сублимации, что указывает на тесную связь между сублимирующей и ментализирующей функцией психики. По его мнению, творческая деятельность является ответом на утрату. Следовательно, силы, побуждающие к сублимации, рождаются из травмы, и благодаря работе символизации травма превращается в игру.

Мы видим, что в этих теориях — особенно у французских авторов — сублимация перестаёт быть только механизмом переработки влечений. Она превращается в синоним символизации, в условие психического рождения, в процесс субъективации, всегда связанный с утратой объекта и с творческим преодолением этой утраты.

Эстетика Возвышенного как ключ к переосмыслению процессов сублимации

Эстетика возвышенного, оформившаяся в XVIII веке, даёт богатый концептуальный ресурс для анализа тех трансформационных процессов, которые составляют сердцевину сублимации. Она позволяет заново рассмотреть вопрос о том, каким образом психика преобразует страдание, утрату и чувство ограничения в источник духовного расширения и культурного творчества.

Как эстетическая категория Возвышенное зарождается в античности. Наиболее ранний и систематический анализ принадлежит автору трактата «О возвышенном», традиционно приписываемого Лонгину, хотя уже с XVI века принято говорить о Псевдо-Лонгине или Анониме Возвышенного. В античной версии Возвышенное связано прежде всего с риторической мощью высказывания, способного возносить душу и создавать чувство сопричастности к более высокому порядку бытия. Лонгин определяет Возвышенное как вершину художественного творчества, как тот момент, когда язык становится медиатором между человеческим и божественным. Эффект Возвышенного достигается через «высокий стиль» речи, через использование фигур, метафор и синтаксических прорывов, производящих «удивление и восхищение», — аффективный подъем, отрывающий слушателя от повседневного опыта. Тем самым Лонгин закладывает структурный принцип, который будет сохраняться во всех последующих теориях: Возвышенное возникает там, где энергия аффекта преобразуется в форму, а эмоциональное потрясение получает символическое выражение.

Радикальный поворот в понимании Возвышенного совершает Эдмунд Бёрк, который отказывается от риторического подхода и впервые рассматривает Возвышенное как феномен эмоционально-психологический, выходящий за пределы языка и искусства. Источником Возвышенного становится не фигура речи, а само столкновение с силами природы, угрожающими человеческому существованию. Для Бёрка Возвышенное рождается там, где субъект испытывает страх, но не гибнет от него. Это чувство возникает лишь на дистанции, когда опасность больше не смертельна, но тело всё ещё дрожит в памяти о ней. Бёрк различает два аффективных состояния — pleasure (удовольствие) и delight (восторг). Второе представляет собой смесь страха и облегчения, момент осознания собственной уязвимости и одновременно — своей живости. В восторженном состоянии субъект соприкасается с опытом небытия, который, не уничтожая, открывает новое измерение бытия. Таким образом, у Бёрка Возвышенное — это переходное состояние между ужасом и наслаждением, между смертью и жизнью. Оно не рационально, но телесно; не постигается умом, но переживается как телесная вибрация, соединяющая страх и экстаз, что позволяет думать о Возвышенном как о модели внутренней психической трансформации.

В «Критике способности суждения» Кант помещает Возвышенное в центр теории субъектности. Для Канта Возвышенное представляет собой опыт, происходящий в сознании субъекта, когда воображение сталкивается с тем, что не может быть воспринято чувственно. Кант различает математическое Возвышенное (связанное с неизмеримостью, например, бескрайним морем, звездным небом, пустыней) и динамическое Возвышенное (связанное с мощью и разрушительной силой природы — бурей, вулканом, лавиной). В обоих случаях человек испытывает страх перед несоизмеримым, но этот страх преображается в осознание морального превосходства разума над природой. Возвышенное становится метафизическим упражнением духа: преодолением ужаса посредством разума. По выражению Херца, у Канта чувство Возвышенного рождается из «чистой когнитивной истощённости» — из того момента, когда воображение капитулирует, а разум утверждает себя как носитель автономии. Возвышенное открывает субъекту способность мыслить непредставимое, видеть бесконечное как идею, а не как видимое.

Фридрих Шиллер в трактате О возвышенном вводит тему кадуцитета — преходности, добавляя в движение духа страдание и смерть. Восприятие преходящего пробуждает ужас перед исчезновением, но одновременно возвышает, ибо именно во встрече со смертью человек утверждает свободу.

Заключая этот краткий исторический обзор, можно сказать, что эстетика Возвышенного — от античной риторики до немецкого идеализма — постепенно смещает акцент от внешнего эффекта художественной формы к внутреннему процессу трансформации субъекта. У Лонгина Возвышенное предстает как сила языка, возносящая душу; у Бёрка оно становится телесным переживанием страха и наслаждения, пробуждающим чувство жизни; у Канта — актом морального самопревосхождения, где разум утверждает своё господство над хаосом чувств; у Шиллера — моментом встречи со смертью, в котором рождается свобода. Сквозной линией этого развития становится мысль о Возвышенном как об особом способе превращения аффекта в форму, ужаса — в осмысление, страдания — в смысл. Такое понимание Возвышенного подготавливает переход к современным психоаналитическим интерпретациям сублимации, где именно процесс внутреннего преобразования и психической трансформации становится центральным предметом исследования.

Джузеппе Чивитарезе формулирует обновлённое понимание сублимации, рассматривая сублимацию как фундаментальный процесс становления субъекта. Чивитарезе предлагает рассматривать сублимацию как живую динамику переходов между телесным, эмоциональным и символическим уровнями опыта. При этом эстетика Возвышенного, описывающая трансформацию ужаса и страдания в форму, становится ключом к переосмыслению самой психической функции сублимации. В этой новой теории сублимации Чивитарезе выделяет три взаимосвязанных фактора, структурирующих процесс формирования субъекта: социальный, эстетический и травматический.

В первую очередь, новый подход предлагает перенести фокус к самым истокам психической жизни — к ранним отношениям младенца и матери — и способности матери к переработке и возвращению младенцу его невыносимых аффектов в осмысленной, переработанной форме. Бион называет это социалистическим влечением — фундаментальной способностью психики преодолевать нарциссизм и вступать в отношения с Другим. В этом первичном акте обмена между двумя психиками формируется первичный символ, в котором мать и младенец становятся взаимно отражающими друг друга, не утрачивая при этом различий. Сублимация здесь понимается как совместный творческий процесс, возникающий в поле отношений. Именно этот символический зачаток и лежит в основе последующих процессов символизации.

Эстетический фактор отражает то, что Чивитарезе называет эстетической теорией субъективации. Сублимация, по его мысли, есть не только социальный, но и эстетический акт — процесс порождения «эстетического чувства», способности придавать форму опыту, не разрывая связь с телесным. Истоки этой способности коренятся в первичных телесно-эмоциональных взаимодействиях с матерью, где смысл рождается до слова и вне понятий, но уже в пространстве коммуникации. Подлинно эстетическое мышление, пишет Чивитарезе, соединяет рациональное и чувственное, логическое и аффективное, не допуская их диссоциации. В этом смысле искусство становится метафорой сублимации: актом, в котором телесная энергия и символическое значение находятся в непрерывном обмене. Таким образом, успешная сублимация равнозначна сомато-психической интеграции, процессу, где формирование абстрактной мысли не отрывается от телесных корней, и не становится губительной диссоциацией, в которой абстрактная мораль ведет войну против своих собственных животворящих, телесных источников.

Наконец, травматический фактор, который вводит в теорию сублимации то, что Бион называл катастрофическим изменением, которое является необходимым условием возникновения мышления — необходимое столкновение с реальностью, запускающее процесс символизации, способствующее возникновение субъекта. Этот опыт запускает процесс оплакивания и трансформации примитивного, недифференцированного ужаса в более зрелую и структурированную тревогу.

Таким образом, Возвышенное, с его одновременным присутствием ужаса и восторга, становится моделью этой динамики — перехода от катастрофы к символу и от разрушения к творческому формированию смысла, тем самым превращая сублимацию из туманной концепции теории влечений в фундаментальный процесс символизации и субъективации.

Литература

Фрейд З. Фрагмент анализа истерии // Полное собрание сочинений в 26 томах. Т. 5. Санкт-Петербург: ВЕИП, 2012. — 480 с.

Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности // Полное собрание сочинений в 26 томах. Т. 7. Санкт-Петербург: ВЕИП, 2013. — 416 с.

Фрейд З. О введении понятия «нарцизм» // Полное собрание сочинений в 26 томах. Т. 13. Санкт-Петербург: ВЕИП, 2020. — 496 с.

Фрейд З. Я и Оно // Полное собрание сочинений в 26 томах. Т. 14. Санкт-Петербург: ВЕИП, 2021. — 432 с.

Фрейд З. Неудобство культуры // Полное собрание сочинений в 26 томах. Т. 16. Санкт-Петербург: ВЕИП, 2021. — 382 с.

Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу / Пер. с фр. под ред. В. М. Лейбина. — Москва: Академический проект, 1996. — 623 с.

Кляйн М. Значение символообразования в развитии Эго // Психоаналитические труды в 7 т. Т. 2. Любовь, вина и репарация. Ижевск: Издательство «ЭРГО», 2007. — с. 37–56.

Бёрк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного. Москва: Искусство, 1979. — 237 с.

Кант И. Критика способности суждения. Москва: Искусство, 1994. — 365 с.

Шиллер Ф. О возвышенном // Собрание сочинений: в 7 т. Т. 6: Теоретические статьи. Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1956. — 794 с.

Anzieu D. Préface // In: B. Grunberger & J. Chasseguet-Smirgel (eds.). La Sublimation. Les sentiers de la création. Paris: Tchou, 1979. — p. 11–23.

André J. Les sublimations, finalités sans fin. Revue française de psychanalyse, 69, 2005. — p. 1475–1483.

Civitarese G. Sublime Subjects: Aesthetic Experience and Intersubjectivity in Psychoanalysis. London: Routledge, 2018. — 182 pp.

Conrotto F. La sublimazione nella cura e nella teoria. Rivista di Psicoanalisi, 50, 2004. — p. 1027–1048.

Delgado L. M. R. Psychoanalysis and the Act of Artistic Creation. London – New York: Routledge, 2022. — 69 pp.

Ferenczi S. The Ontogenesis of Symbols. Psychoanalytic Review, 2, 1915. — p. 106.

Freud S., Fliess W. The Origins of Psycho-Analysis; Letters to Wilhelm Fliess, Drafts and Notes, 1887–1902. New York: Basic Books, 1954.

Freud S. The Future Prospects of Psycho-Analytic Therapy. 1910.

Grube G. M. A. Longinus (On the Sublime). New York: Liberal Arts Press, 1957. — 66 pp.

Hertz N. The End of the Line: Essays on Psychoanalysis and the Sublime. New York: Columbia University Press, 1985. — 265 pp.

Le Guen C. Dictionnaire Freudien. Paris: Presses Universitaires de France (PUF), 2008. — 1264 pp.

Porter J. I. The Sublime in Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. — 564 pp.

Roussillon R. The Process and Capacity of Sublimation. Revue française de psychanalyse, 69, 2005. — p. 1565–1573.